Недавние интервью Марии Колесниковой как беларусским журналистам, так и российскому блогеру Юрию Дудю вызвали бурную реакцию — от открытого восхищения до резкого неприятия. Было много раздраженных комментариев и откровенно нелестных высказываний — о стратегической наивности и сознательной недосказанности. Гендерная исследовательница Ирина Сидорская в колонке для «Зеркала» предлагает посмотреть на реакцию общества с нетипичной стороны.
Ирина Сидорская
Доктор филологических наук, экспертка в области медиа и коммуникаций, гендерная исследовательница
С 1998 года преподавала на факультете журналистики БГУ, в 2010—2020 годах там же возглавляла кафедру технологий коммуникации и связей с общественностью. Вела телеграм-канал Gender_gap. После протестов в Беларуси уволилась и уехала из страны.
Слишком много ролей для одного образа
Меня, как исследовательницу коммуникации и гендера, в этой истории интересует прежде всего не содержание ответов, а механизм восприятия.
В коммуникации принципиально важно не только что сказано, но и кем. Как специалистка в этой области я много лет повторяла студентам простую мысль: коммуникация начинается не с содержания, а с коммуникатора. Прежде чем мы анализируем аргументы, мы оцениваем говорящего. Кем мы его считаем? Политиком? Экспертом? Активистом? Символом? Жертвой? От этого зависит, какие ожидания мы к нему предъявляем и какие смыслы вкладываем в его слова.
Один и тот же тезис, произнесенный разными людьми, воспринимается по-разному. Это может казаться несправедливым, но именно так устроено восприятие. С Колесниковой произошло именно это.
Мария — молодая, привлекательная, яркая и харизматичная женщина. Успешная музыкантка и культурная менеджерка. Организаторка масштабной избирательной кампании. Символ 2020 года. Женщина, порвавшая паспорт, чтобы не уезжать, и проведшая более пяти лет в нечеловеческих условиях заключения. Не сломавшаяся, не озлобившаяся, не предавшая. Список можно продолжать. И в этом — ключевая сложность. Мария сама называет себя и музыкантом, и политическим активистом. А это разные роли с разными ожиданиями. В словах музыканта мы допускаем субъективность, эмоциональность, выраженную личную интонацию. От политического актора ждем стратегическую осторожность, расчет, ответственность за последствия сказанных слов.
Когда одна личность соединяет в себе несколько публичных идентичностей, аудитории трудно определить, в каком статусе она говорит именно сейчас. Мы слышим фразу и не понимаем: это позиция политического субъекта? личная рефлексия? интонация человека искусства? И эта неопределенность усиливает напряжение.
Пять лет тишины и пространство для проекций
Большинство из нас знало Марию лишь несколько месяцев — летом 2020 года. После задержания и попытки насильственного выдворения за границу информации стало крайне мало. Режим инкоммуникадо. Обрывки писем. Редкие сведения от адвокатов, сестры и правозащитников. Огромное пространство молчания. А молчание — это благодатная почва для проекций.
Когда человек изолирован и не может отвечать, соглашаться или спорить, мы начинаем достраивать его образ сами. Вкладываем в него свои ожидания, свои страхи, свои стратегии, свое понимание будущего — это естественный психологический механизм. Любить Марию, находящуюся в тюрьме, было легко и естественно. Это была как деятельная любовь — сборы, письма, статьи, акции солидарности, международная поддержка, — так и эмпатичная. В моем круге есть люди, которые, разбуди их ночью, знали точное количество дней ее заключения на тот или иной момент времени. И это не было абстрактное знание. Мы достаточно хорошо понимаем, что такое беларусская тюрьма сегодня — выходящие политзаключенные рассказывают подробно. Уровень сопереживания Марии зашкаливал.
Но эмпатия почти всегда строится вокруг страдания.
Разные точки отсчета
И вот Мария выходит и начинает говорить. И оказывается, что по многим вопросам мы с ней не согласны. Это нормально — разногласия в стратегии или оценках неизбежны.
Но важно учитывать и другое: последние пять лет Мария провела в условиях информационной изоляции, получая минимум сведений о происходящем — и те в значительной степени из пропагандистских источников. В то время как мы за эти пять лет жили в интенсивном информационном потоке. Читали расследования, слушали экспертов, спорили, меняли позиции, пересматривали взгляды, разочаровывались и снова собирались. Мы получили огромное количество новой информации — о войне, о международной политике, о трансформации режима, о состоянии общества. Мы сами изменились.
Разница в нашем сегодняшнем бэкграунде объективно огромна. И она неизбежно дает о себе знать — в акцентах, интонациях, способе формулировать мысли. Для меня, например, оказалось показательно, что, говоря о себе, Мария не использует феминитивы: «музыкант», «менеджер», «политический активист». Мне кажется, так уже не говорят… Но это не про правоту или неправоту, а про разную точку отсчета.
Не выглядит как жертва
Но куда сильнее задело другое. Мария не хочет признавать себя жертвой. Она не отрицает репрессии, не говорит, что все было нормально. Но и не строит свою публичную идентичность вокруг боли, не акцентирует страдание как главный аргумент.
Более того — она не выглядит и не ведет себя как жертва. Улыбка, красная помада, знакомый жест «сердечко», спокойный голос, ирония, привычная пластика тела. Она не демонстрирует надлом, не предлагает визуального подтверждения страдания, не соответствует сценарию «сломленной, но стойкой». Она не только говорит: «Я не жертва», — она проживает эту позицию, что тревожит многих.
Я думаю, так происходит потому, что в беларусской культуре не сформирован образ женщины-героини как субъекта действия — той, которая осуществляет, создает, принимает решения и влияет. Зато очень устойчив другой архетип — женщина как великомученица.
В нашей культурной памяти женщина часто остается героиней не потому, что изменила реальность, а потому, что выдержала. Терпела ради любимого. Жертвовала собой ради детей. Несла боль «во имя Родины». Молчала, но не сдавалась — и тем самым становилась нравственным ориентиром. В этой логике страдание — не трагедия, условие признания, без него героизм как будто неполный. Мы умеем возвышать женщину через жертву. Но гораздо сложнее нам признать женщину героиней.
Кому выгоден культ жертвенности
И это не только культурная инерция. Это еще и сознательно поддерживаемая государственная политика. Режим последовательно вкладывает в фигуру беларусской женщины сценарий тихой силы, молчаливой покорности, готовности терпеть. Это ярко проявилось в риторике «Года беларусской женщины»: в официальных текстах, визуалах, поздравлениях, описаниях «женского предназначения». Женщина там — прежде всего мать, хранительница, опора, «сердце семьи», «свет дома». Ее сила — в мягкости, ее достоинство — в терпении, ее предназначение — поддерживать. Она практически не появляется в роли субъекта решения, участницы конфликта или носительницы власти. Это не случайный набор образов, а нормативная модель: женщина как моральный ресурс государства, но не как политическая акторка.
И это не случайно. Культ женской жертвенности выгоден авторитарной системе. Он поощряет терпение вместо требования изменений. Он нормализует страдание как добродетель. Он делает высшей ценностью выносливость — а не право голоса, влияния и выбора. Когда страдание возвышается, протест воспринимается как угроза порядку. В этом контексте отказ Марии от роли жертвы звучит не только как личная позиция, но и как выход за пределы предложенного сценария.
Готовы ли мы признать женщину субъектом?
Мы уже проходили подобное со Светланой Тихановской. Ее тоже долго воспринимали прежде всего как «жену политзаключенного». И легитимность ее сначала строилась через жертву, а героизм был прочитан через страдание. Понадобилось время, чтобы увидеть другое — строительство связей и институтов, международное представительство, стратегическую последовательность, умение удерживать политическую субъектность в изгнании. Такой героизм не великомученический, а политический. Он менее эмоционален, менее драматичен. Но куда более значим. Такой героизм сложнее распознать. Он не дает мгновенного эффекта, а требует зрелости как от героини, так и от общества.
Пока мы признаем женщин героинями преимущественно через их способность терпеть, мы воспроизводим удобную для авторитаризма модель. Но если мы хотим будущего, в котором женщины — не просто символы, а субъекты, нам придется пересмотреть сам механизм их признания. Героизм — не количество перенесенной боли. Героизм — это способность влиять на ход истории.
Возможно, самый важный эффект интервью Марии Колесниковой в том, что она отказалась играть роль удобной великомученицы, а выбрала быть действующей фигурой. Вопрос теперь в том, готовы ли мы признать за женщиной право быть субъектом. Потому что без этого шага мы так и останемся обществом, которое умеет любить женщин лишь за их жертву — но не готово принимать их власть.
Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.
